Отчет о научном семинаре Саратовского регионального отделения РАПН, 9 июня 2010 г. Доклад Н.И.Шестова «Гражданственность и «новая сословность» в современном модернизационном процессе»
9 июня 2010 г. в Саратовском государственном университете имени Н.Г.Чернышевского состоялся научный семинар Саратовского регионального отделения Российской Ассоциации Политической Науки. На семинаре был заслушан доклад профессора кафедры политических наук СГУ, д.полит.н. Н.И.Шестова «Гражданственность и «новая сословность» в современном модернизационном процессе».
В дискуссии приняли участие: доктор политических наук, профессор А.А.Вилков (СГУ); доктор политических наук, профессор В.А.Труханов (ПАГС); доктор исторических наук, профессор А.В.Посадский (ПАГС); доктор социологических наук, профессор О.А.Ожегова (ПАГС); кандидат политических наук, доцент С.Г.Сергеев (ПАГС); кандидат экономических наук, доцент И.Б.Константинов (ПАГС); кандидат политических наук, доцент И.И.Кузнецов (СГУ); кандидат политических наук, доцент Э.В.Чекмарев (СГУ); доктор исторических наук, доцент В.А.Митрохин (СГУ), доктор политических наук, профессор О.Г. Овчарова (СГАП).
Шестов Николай Игоревич, доктор политических наук, профессор кафедры политических наук Саратовского государственного университета им. Н.Г. Чернышевского.
Уважаемые коллеги! Я хотел бы представить вашему вниманию тезисное изложение своей статьи, полнотекстовая версия которой опубликована в «Известиях Саратовского университета» 2010 год, том 10, выпуск 2. Статья, напомню, называется «ГРАЖДАНСТВЕННОСТЬ И «НОВАЯ СОСЛОВНОСТЬ» В СОВРЕМЕННОМ МОДЕРНИЗАЦИОННОМ ПРОЦЕССЕ».
Длительная популярность идеи демократического транзита привела к укоренению в политической науке и публицистике представления, что современная политическая модернизация состоится тогда, когда появятся «гражданское общество» и «правовое государство», причем, исключительно, «западного» образца. В реальной политической жизни происходило и происходит много такого, что в данную дихотомию не вписывается. Не вписывается в нее, например, очевидная сегодня тенденция возложения государственными институтами на себя функций опеки так называемых «социально незащищенных слоев населения», в том числе и в нарушение либеральных принципов свободы индивида в выборе стратегии собственного выживания. Сама по себе эта очень популярная ныне формулировка - «социально незащищенные слои населения» - подразумевает, по сути, что общество сегодня уже не в состоянии быть обществом как таковым. То есть, структурой, обеспечивающей выживание своим членам. Эту базовую функцию отныне берет на себя государство.
Исследователи, сосредоточивая в последние годы свое внимание на будущем «гражданского общества» и «правового государства», как-то меньше обращали внимание на другую, вполне заметную тенденцию. А именно, на возникновение новых взаимных обязательств общества и государства и новых институциональных форматов этих обязательств.
Возникновение таких новых форматов (в рамках процесса выстраивания так называемой «вертикали власти») часто интерпретировалось в духе предположения о реванше авторитарных начал в функционировании российской социально-политической системы, таящих в себе угрозу либерально-демократическому «транзиту». Но у этого процесса есть и другая сторона: в современной России, да и в других современных демократиях набирают общественную легитимность внеконституционные политические институты и практики. Если посмотреть на эту ситуации не сточки зрения конституционного права, а с точки зрения политической науки, то эту тенденцию можно интерпретировать иначе. Как свидетельство проявляющейся готовности общества подчиняться не только законодательно установленному порядку отношений с государственной властью, то есть брать на себя целый комплекс дополнительных обязательств перед ней, а в ответ требовать и не предусмотренных Конституцией обязательств со стороны самого государства, в том числе и по линии административного взаимодействия с обществом.
Это наглядно демонстрирует суть одной из тенденций в жизни современных социально-политических систем: в определенном направлении, в обход ожидаемого теоретиками со дня на день наступления эры «гражданского общества» и «правового государства» происходит фактическое усовершенствование каналов и норм взаимодействия государства и общества «в обход» конституционно установленных границ. В том числе, а. может быть, и в первую очередь, по линии политико-мифологических оснований такого взаимодействия. Во всяком случае, идея «сильной и эффективной государственности», обеспечивающей существование «социально незащищенных слоев населения», для массового и элитарного сознания обладает сегодня большим мотивирующим потенциалом, большей способностью побуждать к лояльности , нежели упомянутые концепты «гражданского общества» и «правового государства». Происходит, как можно предположить, усовершенствование, политическая актуализация отношений сословных на фоне официально, конституционно, узаконенных гражданских отношений.
В любой социально-политической системе баланс тенденций к универсализации и спецификации политических, экономических и культурных прав и обязанностей, то есть, баланс гражданственности и сословности складывается ситуативно, под влиянием внутренних и внешних факторов. В разных обстоятельствах у граждан может возникнуть понимание выгоды пользоваться правами «как у всех», а может возникнуть и представление о желательности обрести права и свободы, а также обязательства перед государством большие, чем у остальных граждан.
Собственно, определенный вариант этого баланса, когда он смещен в сторону универсализации прав и обязанностей индивида, при соответствующей универсализации прав и обязанностей государства перед индивидом (о том, что конституционно закрепленная универсальность государственных обязательств никогда не исключает его, государства, возможностей действовать внеконституционным порядком уже упоминалось прежде) и обозначается исследователями при помощи понятий «гражданское общество» и «правовое государство».
Когда баланс смещен в другую сторону, то это является фактическим поводом для исследователей сомневаться в том, а есть ли, в той же России, например, «гражданское общество», возможно ли, в принципе, российскому обществу достичь такого качественного состояния. Почему определение исследователями перспектив эволюции современного модернизационного процесса в постсоветском пространстве, тем не менее, останавливается именно на рубеже, предусмотренном либеральной теорией – «гражданское общество» и «правовое государство» и ничего дальше?
Актуальность вопроса очевидна. Допустим, социально-политическая система, как это подразумевает упомянутая выше модель «демократического транзита», движется от одного крайнего, авторитарного состояния к другому, столь же крайнему, стопроцентно демократическому гражданскому и правовому, состоянию. Но ведь именно крайности авторитарного состояния системы в их политическом, идеологическом, экономическом измерениях людей, собственно, и не устраивали, побуждали стремиться к демократизации системы. Стремиться потому, что их более устраивает «разумный» баланс, допустим, личных инициатив и государственного регулирования в экономике, свободы выбора и государственного принуждения в политике и т.д).
Тогда что, кроме доводов либеральной теории, абсолютизирующей стремление общества и конкретного человека к максимально полной свободе и независимости от государственной опеки, может служить доказательством того, что «гражданское общество» и «правовое государство», как «крайности» в качестве политического процесса, будут людей устраивать больше, чем прежнее, крайне авторитарное качество социально-политической системы? Логичнее, исходя не из теории, а из опыта российской политической жизни последнего двадцатилетия, предположить, что эти крайности вызовут не меньше нареканий со стороны людей, чьи жизненные потребности будут объективно выходить за установленные, пусть и самые либерально-демократические рамки. А это будет иметь естественным следствием стремление граждан к тому, чтобы за пределами этих либерально-демократических рамок формировать новый уровень взаимоотношений с государственной властью, взаимоотношений сбалансированных, который условно можно назвать «новой сословностью», и который выглядит вполне реалистичной перспективой эволюции современных постсоветских политических систем, в первую очередь российской. Кроме постулатов либеральной теории нет показаний против того, чтобы этот переход осуществился, минуя теоретически выверенные модели «гражданского общества» и «правового государства», и стал реальным историческим итогом современной российской модернизации.
В периоды политических и экономических перемен обычно в социально-политической мифологии прослеживается тенденция к актуализации сюжетов и формул, посредством которых обозначаются отношения служебной зависимости индивидов и групп от государства. В качестве примера можно использовать хорошо известные обстоятельства борьбы разных групп населения за сохранение своих сословных обязанностей и привилегий в период реформ Ивана IV, или же устойчивое стремление русских крепостных крестьян (отмеченное современниками Отечественной войны 1812 г. и Великих реформ второй половины 19 столетия), а также дворян-крепостников, подчеркивать свою безусловную служебную связь с российским государством.
Подобное можно наблюдать и сегодня: по самым разным каналам массовой коммуникации тиражируется тезис, согласно которому государство должно помогать тем, кто на него работает или работал, а не тем, кто в жизненной стратегии ориентируется на свободу личного выбора, предоставленную Конституцией. Это парадокс современного модернизационного процесса, понять реальность которого можно только исходя из его мифологической природы: общество, движущееся, теоретически, в направлении развития в себе гражданских качеств полагает, что для него оптимальным является заключение прямых договорных отношений с государственной властью в качестве альтернативы конституционному порядку. Тенденция к мифологической легитимации принципов этой «новой сословности» в повседневной российской политике проявляется очень широко. Проблемы бюджетников и пенсионеров, живо обсуждаемые повсюду, от дворовых скамеечек до научных симпозиумов и парламентских слушаний служат ярким образчиком такой «неосословной» направленности процесса мифогенеза в современной России, что неизбежно будет сказываться и на реальном ходе политической жизни.
И во многом парадоксальность приведенной ситуации связана с теми ориентировками, которые массовому и элитарному сознанию задает политическая наука. Наука задает общественному сознанию задачу, которую то, что вполне естественно, разрешает в духе своего прежнего политического опыта, то есть в духе тех самых традиций сословности. Получается, что если Конституция достаточно жестко, с привязкой к условиям того исторического момента, в который она была принята, определяет для всех граждан единые условия «общественного договора» с институтами государства, то все дальнейшее совершенствование системы этих взаимоотношений ( а в этот, собственно, и заключен внутренний смысл модернизации) может и должно идти по линии их спецификации и конкретизации. Так рождаются не только заявки на пересмотр и «поправки» Конституций, но и «цветные революции» в, казалось бы, раз и навсегда обустроенном в соответствии с нормали либеральной демократии политическом пространстве. Если гражданский статус по Конституции определяется возможностью для всех индивидов формулировать и заявлять свои политический интерес, то прогрессирование политической системы становится возможным, прежде всего, в направлении конкретизации и спецификации каждого интереса как естественного условия его конкуренции с другими интересами, за которыми стоят группы точно таких же индивидов.
Таким образом, проблему «новой сословности» можно отнести к тому разряду проблем, которые «вычисляются» формально-логически и мифологически. Это означает, что для общества, состояния его культуры и его практики, эти проблемы, собственно, проблемами не являются. Это, в первую очередь, проблема для науки. Проблема ее способности продвинуться вперед хотя бы на уровне постановки вопроса о возможности и эффективности новых интерпретаций, новых теоретических ракурсов, позволяющих расширить рамки научной традиции.
Профессор кафедры политических наук ПАГС им. П.А.Столыпина,
д.пол.н. Труханов В.А.
Уважаемые коллеги! Доклад Шестова Николая Игоревича заслуживает нашего внимания по нескольким причинам. Обозначим их тезисно.
Во-первых, эта статья может открыть дискуссию по актуальным вопросам гражданственности, гражданской позиции, участию в политической жизни широких слоев населения, чего явно недостаточно в современном российском политическом процессе.
Во-вторых, российская власть действительно пытается сделать наше государство правовым, но пока только декларативно и в теории. На практике с этим пока у отечественной власти есть немало проблем.
В-третьих, у многих даже ученых и экспертов понятия «гражданское общество» и «правовое государство», продолжают оставаться только неким теоретическим концептом.
Теперь, что касается критических замечаний, без которых, собственно говоря, и не может существовать научная дискуссия.
Профессор Шестов полагает, как я понял, что либеральная идеология, выражаясь современным языком, – это мейнстрим мировой политики и экономики.
Но как показала мировая практика есть и другие идеологии, успешно конкурирующие с либеральной. Пример Китай, динамично развивающийся экономически и социально. Хотя сторонники либеральных идей найдут и тут массу недостатков. Но в заявленной современной российской модернизации, как нам представляется, должен быть учтен опыт как западный, так и восточный. И это произойдет в том случае, если модернизация будет реальная, а не ради самой модернизации как очередная кампания коих граждане нашего государства пережили достаточно. Стоит вспомнить только одни нацпроекты.
Теперь что касается сословности. Уйдя в глубь либеральной идеологии, докладчик, на мой взгляд, упускает важный момент. Суть которого состоит в том, что большинство населения страны, не интересуется проблемами ни гражданского общества, ни правового государства. Населению нужен порядок, стабильность и достаток. А государству необходимо управлять этим населением не вызывая у него недовольства. Но есть еще меньшинство. Согласно элитарным теориям это меньшинство есть в любом обществе и они владеют основными ресурсами и соответственно властью. В том числе и государственной властью через систему лоббирования и т.п. Им приходится, в рамках демократической традиции, периодически устраивать выборы, задабривая и привлекая к этому процессу основную часть населения. В отличии от меньшинства, большинство довольствуется тем, что государство их «сторожит ночью» (в меру своих возможностей) согласно либеральной теории. Но большинство это уже не устраивает (а в условиях российской действительности не устраивает все больше и больше).
Это противоречие между меньшинством и большинством проходящее сквозь доклад и обозначенное как «сословная организация общества», существовало и существует в любом обществе и в любую эпоху. Его описывали классики, начиная от Платона и Маркса. Касается его и докладчик
И вот тут мне совершенно не понятно прозвучавшее словосочетание «классовый интерес сословий». Потому как в русском языке классы есть классы, а сословия это несколько другое. И даже в теории трудно представить такую ситуацию, цитирую автора: «…когда абсолютно доминирующим станет классовый интерес сословий, занятых производительным трудом и, в этом смысле, в односословном обществе сословность исчезнет, как атрибут политико-культурного разнообразия, и восторжествует в формате совершенно стандартных для всех людей прав и обязанностей перед государством, превратится в тотальное качество политической культуры».
Отсюда следует, что, либо необходимо воспитывать всеми доступными средствами эту самую гражданственность и политическую культуру у граждан нашего государства и только потом сознательные и активные граждане через институты гражданского общества добьются создания правового государства и затем социального. Либо традиционный российский путь: сильная и эффективная власть, способная сверху создать и правовое государство, и гражданское общество. Что, как показывает опыт советской перестройки и постсоветского транзита и модернизации, всегда заканчивалось по принципу: «хотели как лучше, а получилось как всегда».
В заключении отметим, что теоретическое обоснование перспектив современной российской модернизации, проведенное Шестовым Н.И., достигло своей цели: заложены основы фундаментальной обобщающей концепции гражданственности и «новой сословности» в современном модернизационном процессе в теоретических рамках «гражданского общества» и «правового государства»,
Сергеев С.Г.: Центральная проблема статьи в противопоставлении гражданских отношений и отношения сословий как сущностно разных. Все, что происходит в российском обществе, как я думаю, намного сложнее: возникает некий бутерброд из гражданской идентичности, когда, не отменяя принцип гражданственности (а в ее основе лежит равенство свобод и обязанностей), накладывается принцип сословности (основана на фактическом неравенстве этих прав и свобод ).
Думаю, напрямую нельзя противопоставлять сословность и гражданственность, в них действительно есть много сущностно общего, но нужно учитывать, что образуется своеобразный микс, что общество в чем-то сохраняет гражданственность и в чем-то выходит в своих взаимодействиях с государственными институтами на отношения, которые допустимо определить понятием «сословность». Многие известные деятели бизнеса, культуры, политики сегодня приобретают, например, дворянское звание. Эти люди не обладают теми характеристиками, которые обычно соотносятся с дворянством. Конструкт является искусственным и просто технологически внедряется в обществе. Это не конструкт, вырастающий из общества. И, все-таки, что–то, какое-то общественное умонастроение за этим стоит. Возможно, умонастроение структурно более сложное, чем то, которое анализирует Н.И. Шестов. И было бы лучше строить исследовательскую концепцию не на противопоставлении двух принципов социально-политической организации, а использовать модель, многослойности – несколько слоев гражданственности и несколько слоев сословности.
Допустим, силовики, которые внешне тоже могут быть атрибутированы как сословная корпорация, могут быть соотнесены внутри силовой корпорации с разными группами влияния и с разными факторами, в том числе биографическими. Если осмотреть литературу, посвященную жизненному пути Путина и его окружения, видно, что это силовики, но все они разные. Есть блок, завязанные на службе Путина в КГБ, зарубежной разведке, есть блок, который был позже подтянут, когда он переехал в Москву, есть силовики армейские, есть связанные со службой безопасности (есть ФСО, есть ФСБ), и эти люди не всегда чувствуют себя членами одной корпорации, и уж точно не чувствуют себя каким-то новыми «московскими дворянами».
Еще одна мысль, которая высказывалась, – о новом формате взаимодействия общества и государства. Мы говорим об «общественном договоре». Сегодня в политической науке не слишком активно, но апробируются возможности использования этого понятия для обозначения всего того, что на иституциональном и политико-культурном уровне обеспечивает устойчивость динамики политических процессов. Есть такая категория как «молчаливый договор». Особенно, если говорить о России, это понятие обладало аналитической эффективностью, было актуально. в первый, второй сроки пребывания В.В. Путина у власти. Суть «договора» проста и отражает суть общественно-государственных отношений как таковых: В,В. Путин и его окружение изъяли у общества политические права, но взамен гарантировали более высокий уровень жизни в сравнении с 90-ми годами и более высокий уровень безопасности (в широком смысле). И сейчас, в связи с кризисными явлениями в мире и нашей стране, этот «договор», может быть пересмотрен, переформатирован и продлен. Вот это и есть практическое применение понятия «молчаливого договора об общественном согласии», где каждое слово можно закавычить и дальше варьировать смысл понятий, заключенных в кавычки , сообразно складывающейся политической ситуации.
И с 80-х годов до настоящего момента можно отметить, что 5 или 6 раз эти отношения форматировались. Говорить, что каждый раз происходил переход от «сословности» к «гражданственности», или обратно, наверное нет, нельзя. Но взаимоотношения перестраивались. Где-то было больше «гражданственности», где-то больше «сословности». Из текста публикации Н.И. Шестова четко следует, что вместо общественной толерантности в обществе укрепляется гражданская конфликтность. Но, на мой взгляд, сейчас больше укрепляется гражданское безразличие, не наблюдается ни конфликтности, ни толерантности.
Еще одна интересная проблема, поднятая в публикации Н.И. Шестова, – это баланс «сословности» и «гражданственности». Возможно, во многом из-за этого и происходит развитие общества, когда в какие-то моменты ведущим оказывается принцип «гражданственности», а в какие-то принцип «сословности». Сейчас привлечь граждан к активности весьма затруднительно, потому что само государство не знает, что от этого ожидать. И оно само в социальной политике балансирует, стремясь не делать резких шагов ни вперед, ни назад. А так, двигаясь «вполстопы». Примеров много даже на уровне местного самоуправления. Как только опускают планку государственных ограничений, граждане начинают требовать от властей что-то, власти это ощущают, и им такой активизм становится уже помехой.
С другой стороны, все понимают, что подобное «болотистое» общество – это даже не общество в политическом смысле, а то, что не позволяет развиваться самому государству. И где границы гражданского и сословного активизма, которые будут приемлемы для государства? Рассуждать, что государство против «гражданственности» и за «сословность», так рассуждать нельзя. Конечно, в какие-то моменты государству выгоднее поддерживать сословность (культурная, военная элита), но в какие-то оно взывает и к гражданственности (движение «Наши» основано не на сословности, а на гражданственности, которое и мобилизуется на гражданственнее действия). Поэтому противопоставлять здесь нельзя, а вот выяснять уровни этого нужно.
Посадский А.В.: Как мне показалось, слово «сословность» немного притянуто к рассматриваемым сюжетам. Рассматривать российскую действительность в категориях сословности есть апелляция к европейским формам аналитического мышления. Реальна вот эта вот магма из «гражданственности» и «сословности», из которой государству нужно что-то делать и что-то лепить. «Сословность», которая формируется с опорой на традицию, это вариант имитационный, хотя какие-то бумаги «новым дворянам» розданы, и земля у многих из них тоже есть. С другой стороны, у дворян никогда не было денег. Возможно, в предлагаемом Н.И. Шестовым объяснении современных политических тенденций есть смысл, но мне кажется более очевидным и значимым национальное, а не сословное деление.
Шестов Н.И.: В условиях, когда невозможно активировать гражданскую идентичность, оно будет уходить в сторону сословной. Нет смысла в возрождении дворянства вообще, но есть смысл в возрождении элиты, «дворянства московского», которое и живет в Москве, имеет земли под Москвой и, будучи по Конституции обычными «гражданами» легитимирует свое элитарное положение в социально-политической системе положение за счет этики и эстетики этой самой «сословной» принадлежности.
Ожегова О.А.: Если упоминать о практиках институализации, то это совершенно очевидно, что главная сложность в описании этих практик - понятия. Говоря об опыте сословной иерархичности в России, с трудом вспоминается что-то конкретное. В Советское время в анкетах самым трудным для заполнения был пункт «социальное происхождение». Чаще всего писали, если не были выходцами из деревни или родители не работали на заводе: «из служащих». Но уже в следующих поколениях советских людей многое с рабоче-крестьянским происхождением теряло былую определенность и «из служащих» становилось все больше. Мы рассуждаем с позиции нашего базового образования. Сословие – относительно замкнутый круг людей. Да, тенденция к усложнению социальных идентичностей есть, но есть ли определенная тенденция к активизации сословной идентичности? Если предреволюционная Россия знала - это податные, а это неподатные сословия – то сейчас этой четкости нет в помине. Сословная система складывается веками. Основной признак сословия – передача социально-политического статуса по наследству. Откуда это сейчас?
И как социолог хочу спросить к какому бы сословия вы бы себя приписали?
Шестов Н.И.: Да, передача по наследству – это классическая схема, но из истории мы знаем, что ни одна классическая схема в полном формате не реализуется, где-то всегда будут исключения. Вертикальная мобильность основана на иерархичности и в этом смысле иерархичность всегда должна каким-то образом воспроизводиться в социальной структуре. Ее не может не быть. Другой вопрос: можем ли мы в данный момент научными средствами уловить свойство этой иерархичности?
Константинов И.Б.: Предлагаю посмотреть на обсуждаемые проблемы с экономической точки зрения. Сейчас сложились первичные капиталистические отношения в обществе, деление в нем происходит, в том числе - по линии материального достатка граждан. Но у нас достаток не гарантирует, что ты будешь относиться к какому-то сословию, или что ты будешь близок к власти. Яркий пример - Ходорковский. В результате полемики я понял, что мы, в российской политической практике, вышли за рамки сословий. Есть территориальная дифференциация, плюс республики. Мы «не любим» Татарстан, Башкирию, потому что у них нефть и газ. Так же «не любим» москвичей, питерцев. Это явно не сословное структурирование социально-политических отношений. Это структурирование происходит в соответствие с экономическими тенденциями. Чего мы добьемся структурировав сословия? Что у нас нет гражданственности, что у нас славянофильский путь? Это не надо доказывать.
Если идти по методологии Сергея Геннадиевича, который говорит, что мы можем легализовать сословия и они постепенно станут конституционными, то мы опять вернемся к 1917 году. Или же мы продолжаем демократический транзит, или выбираем еще какой-то путь.
Чекмарев Э.В. Мне показалось, здесь идет противопоставление западного понимания «гражданственности» и нашего, российского. У нас оно сводится к возможности реализации права индивида. У людей есть желание, чтобы то , что закреплено в законе, чтобы оно не было мифическим, а чтобы было конкретным. В западном обществе возможности реализации прав имеют более широкие основания и не имеют таких, как у нас, ограничений, в том числе в зависимости от социального статуса.
Митрохин В.А.: На мой взгляд, Н.И. Шестовым преувеличена роль политической науки в деле ориентации массового сознания на определенные идеи и ценности. Многие вещи мы предвидели, знали. В 90-е годы были тонны литературы на тему гражданского общества. Помогло ли это обществу справиться с его насущными проблемами? Люди принимают «гражданское общество» именно в том ключе, как его преподнесли на «западе», а это противостоит той идее государственности, которая лежит в основе нашей истории. Новое противопоставление общества и государства – это новая идейная революция, драма. А вот недавно был на конференции, где в результате дискуссии пришли к выводу, что серьезного восприятия гражданского общества не существует. Еще было время, когда все подсели на глобализм, пока не случился неожиданно для всех кризис. Другая проблема – мы гуманитарии вторичны, мы делаем прогнозы, но не можем настоять на них. У меня много материала по истории эмиграции, когда люди делали грамотные гуманитарные прогнозы. Зная природу, психологию, ментальную предрасположенность тех или иных людей, можно делать прогнозы.
Еще хотелось бы отметить, что государство повернулось к обществу фискальной стороной, особенно во время кризиса. Оно показало, что способно системно решать возникающие проблемы.
Если смотреть в прикладном ключе, государство нам платит деньги, мы занимаемся наукой, и если мы сделали что-то важное, как это сделать достоянием общественности. В чем же здесь практическая значимость? Статья подталкивает к более широкому рассмотрению проблемы. Я призываю не зацикливаться на проблеме новой стратификации общества.
Ожегова О.А.: Мне кажется, эта статья обозначает проблему в том ключе, что уже хватит говорить о «гражданском обществе», нужно откровеннее и честнее смотреть на существующую ситуацию.
Была три года назад в Саранске на конференции, посвященной регионоведению. Мне там пришлось проверять работы, посвященные отмене порога явки избирателей. И после общения со студентами становится очевидно, что общество реагирует на подобные изменения. Да, есть нечто, что мы не хотим знать или задумываться об этом, но это нечто придумает что-то, подскажет, покажет, и будет так, как кто-то за нас решит.
Сергеев С.Г.: Хочу затронуть социологический аспект, аспект гражданственности и сословности. Недавно у нас в университете, думаю и у вас, выдали заявления на персональные данные. Моя сотрудница, заполняя анкету дошла до пункта «социальное происхождение». И здесь у всех возникает естественный вопрос, служащий это что? Если бы были сословия, то вопросов бы не возникло.
Ожегова О.А.: Вспомните, когда вы в первый раз столкнулись с этим вопросом? Я при поступлении в университет. И если бы не мама, я не знала бы что на него отвечать, т.к. если ты не рабочий и не крестьянин. Лет пять назад была куча исследований по среднему классу. Многие относили себя к среднему классу, отвечая что я не олигарх и не люмпен, значит - я «средний класс».
Кузнецов И.И.: Тема, предложена к обсуждению Н.И.Шестовым очень актуальна. Во-первых, в российском обществе в последнее двадцатилетие действительно произошли существенные изменения которые необходимо понять и описать соответствующим политологическим языком. Во-вторых, разговор о сословности полезен в связи с особым историческим опытом России, что ставит в центр внимания проблему преемственности и новаций в социальной структуре. В-третьих, сейчас нередко можно слышать из уст представителей правящее элиты такие эпитеты, которые наталкивают на размышления относительно их реальных представлений о структуре обществе и своем месте в ней (особенно примечательны сентенции о «неодворянах» в российском государстве).
Прагматика нашего разговора как мне кажется состоит в следующем. В стране сложилась новая политическая система, за последние 10 лет она действительно сложилась. И стремиться упрочиться если не на столетия, но на десятилетия точно., Это прослеживается и на примере формирования семи федеральных округов, экономику к государству привязывают через новую, ранее не существовавшую правовую форму - госкорпорации. В последние 5-7 лет это делается в разных направлениях. Классический принцип управления заключается в том, что сложность управляющей системы должна быть адекватна управляемому объекту. А властная система усложнилась лишь формально, но реально она упростилась и даже в чем-то опошлилась. Если сравнивать Съезд народных депутатов СССР и современную Госдуму - и количественно и качественно, но это просто пародия по социальному представительству, по подготовке и принятию решений, по территориальному отражению интересов. Сейчас политическая элита озаботилась этим, для них стало важно осознать и представить обществу новое видение социальной структуры. Теория «среднего класса», которую постоянно эксплуатируют в политическом дискурсе не может точно и последовательно раскрыть особенности современной российской социальной эволюции. Классовый подход также не приживается, т.к. его идеологический ресурс был исчерпан в Советском союзе. Таким образом, вчерашний день нельзя заимствовать, а позавчерашний можно, там все хорошо, Российская империя периода излета. Тут сословная система себя уже дискредитировала для нас, историков, а для остальных - это можно использовать. Нас склоняют к движению в европейском контексте. Там все низвержения были без затрагивания института собственности, и если даже происходило, то на следующем этапе происходило восстановление. И сейчас им нужно отринуть ту модель, которая есть в Европе. Т.е. современные чекисты должны отойти от советского опыта, либо перепрыгнуть, сделать линию заимствования - мы наследники вчерашних, Дзержинского. Но не по первородству, а по профессиональному принципу, по той самой идентичности, которая связывает их как корпорацию, на которой «висит» государство. Получается дилемма – мы все родились в Советском союзе, но поскольку по всем международным документам Союз существует до сих пор, мы можем восстановить гражданство СССР.
Два слова по поводу молодежной политики. Здесь звучало мненени о необходимости активизации молодежного участия в политике и т.п. На Западе это бросили давно, еще в 60-70-х гг. ХХ в., когда поняли к чему это реально может привести. Поэтому есть мнение, что молодежь сознательно привлекать в политику не надо. Когда молодежь начинает заниматься политикой, она приходит к нетривиальным решениям, которые могут перевернуть все и вся. Масса примеров этому есть в истории ХХ века. Сегодня в США возникает движение «против бумеров» - это поколение, родившееся между 1946—1960- х гг., это самое сытое поколение, сумевшее воспользоваться плодами развития государства «всеобщего благосостояния». А новому поколению ничего не остается, они вынуждены терпеть повышение пенсионного возраста, снижение различного рода социальных гарантий и т.д. То есть речь идет о возможной ревизии существующих социальных стандартов и новом понимании социальной политики государства вообще. Очень ярко и гротескно эту проблему описывает известный американский писатель, спичрайтер в команде Дж.Буша-ст. Кристофер Бакли. Его роман «Бумсдей» (День бумеранга) демонстрирует нетривиальное решение этих проблем. И сейчас социальная политика Обамы сводится к тому, что «бумерам» надо себя немного «поджать», умерить запросы. Таким образом, в дальнейшем отказались от политизации любой молодежной активности. И этот вопрос поколений обсуждается на научном уровне. Этот стандарт «бумеров» ведет к исчерпанию ресурсов. У нас не совсем такая, но похожая ситуация с советским поколением, которым необходимо выплачивать пенсию.
Овчарова О.Г.
Прежде чем продолжить дискуссию, хотелось бы поблагодарить Николая Игоревича за представленные крайне интересные статью и доклад, в которых поднимаются проблемы, относящиеся к ряду т.н. «всегда злободневных» и потому имеющих давние традиции осмысления и обсуждения. Так, даже краткий экскурс в историю политических учений позволяет констатировать: вопрос взаимосвязи между возможностью свободно артикулировать свои политические интересы и местом человека в системе социальной иерархии является одним из древнейших вопросов политической мысли. И именно с древнейших времен и до наших дней данная проблема весьма отчетливо проявляется в гендерном измерении. Несмотря на то, что в течении XX века женщины большинства стран мира обрели гражданские права, возможность полноценной реализации социальных и политических интересов выглядит в настоящий момент гендерно асимметричной. Такое состояние дел обозначается в гендерной политологии дефиницией «гендерное гражданство», определение которой дает в своих работах авторитетный российский политолог С.Г. Айвазова: «категориальное неравенство в позициях мужчин и женщин по отношению к гражданству как режиму правовой защиты личности, а также пространству реализации гражданских и политических прав и свобод, неравенство в обладании статусом гражданина». Для того, чтобы предупредить возможные замечания о том, что гражданская позиция женщин даже более реализована, чем у мужчин, так как именно женщины гораздо чаще берут на себя функции руководства общественными организациями – важной составляющей гражданского общества – подчеркну еще раз: неравенство «гендерного гражданства» ярко проявляется именно в сфере политики, на уровне политического управления. Выступающие сегодня уж не раз обращались к результатам эмпирических исследований как иллюстрации своих рассуждений, поэтому приведу и я некоторые цифры из исследования, которое проводилось в 2006 году коллективом исследователей ИС РАН под руководством проф. С.В. Патрушева. Среди респондентов, распределенных по категориям «неактивные граждане», «общественники» (участвующие в различных общественных инициативах), «политически активные граждане» женщины всех групп показали наименьшую заинтересованность политикой. Соответственно в первой группе каждый пятый мужчина (21%) и каждая четвертая женщина (25%) интересуются политикой, во второй соотношение 45% мужчин и 17% женщин, в третьей – 91% мужчин и 72% женщин. Как показали дальнейшие вопросы – истоком такой ситуации выступает гендерный фактор, исторически длительное исключение женщин из политики и отсутствие у них соответствующего такой работе опыта.
Таким образом, вероятно можно рассматривать ключевые понятия данной работы с обозначенной точки зрения: категорию «гражданственность» как по-разному обозначаемую не только политические позиции, но и возможности мужчин и женщин, а также дополнить содержание стратификационной категории «сословность» такой стратификационной характеристикой как «гендер». И последнее замечание: с позиции гендера патернализм государства, критикуемый в обсуждаемой работе в состоянии выглядеть вполне оправданным, так как равенство при либерализме, не учитывающее сложившийся формат гендерных отношений, выглядит формальным. Иными словами, «свободная конкуренция» либерализма создает условия максимального благоприятствования той гендерной группе, которая сосредоточила в своих руках большее количество стартовых позиций, возможностей, средств и способов для реализации своего социального опыта в политике. Другой вопрос в том, что в нашем государстве целенаправленная государственная политика гендерного равенства отсутствует.
Вилков Александр Алексеевич (д.п.н., профессор, зав. кафедрой политических наук юридического ф-та СГУ им. Н.Г. Чернышевского)
Представленный Н.И. Шестовым ракурс рассмотрения проблемы институализации взаимоотношений между обществом и государством очень оригинален и во многом необычен для политической науки, если исходить из конфигурации ее нынешней проблематики.
Избыточно широкая, как мне кажется, интерпретация понятия «сословности» Н.И. Шестовым привела к тому, что уважаемый профессор обозначил её присутствие в современных социально-политических системах в качестве универсального инструмента, открывающего «индивиду доступ к пользованию свободами и привилегиями в любой интересующей его в тот или иной момент жизни конфигурации». В качестве определенного этапа (или состояния) такого инструмента, Н.И. Шестов определил и «гражданственность», которая в либерально-демократических социально-политических системах становится, по его мнению, своего рода новой, оптимизированной версией «сословности».
Как представляется, это утверждение очень дискуссионно. Во всяком случае, оно очевидно расходится с устоявшимся в политической науке противопоставлением «сословности» и «гражданственности как по существу, подчеркиваю – по существу, различных состояний политической субъектности индивидов или социальных групп. Думаю, что автор этой гипотезы в формате обсуждаемой публикации, не подкрепил ее достаточной системой доказательств ни теоретического, ни фактического плана. Не случайно, каждый из участников нашего обсуждения достаточно легко дает собственную интерпретацию предложенной проблематики, уводя её в нужную для себя сторону. С одной стороны, это свидетельствует о сложности, противоречивости и многоуровневости института сословности, но с другой – об отсутствии в нем четких социально-пространственных, статусно-ролевых, функциональных границ, а, следовательно, и онтологического содержания для использования в современных условиях.
Главным аргументом для Н.И. Шестова становится предложенная им же максимально широкая и максимально универсализированная трактовка понятия «сословности», обоснованная «формально-логически и мифологически». Фактически получается, что речь можно вести либо: о замене «старой» сословности на «оптимизированную сословность», которую мы имеем в рамках либерально-демократических режимов в виде «гражданственности»; либо о сохранении старой в виде «авторитаризма и подданничества». Такая искусственная универсализация данного понятия, на мой взгляд, лишь осложняет задачу осмысления действительно ключевых тенденций в развитии политических систем, в том числе и в современной России, вполне верно обозначенных автором.
Н.И. Шестов совершенно справедливо утверждает, что в любой социально-политической системе баланс тенденций к универсализации и спецификации политических, экономических и культурных прав и обязанностей (по его терминологии это «баланс гражданственности и сословности») складывается ситуативно, под влиянием внутренних и внешних факторов. Думается, если отбросить терминологические новации автора, то выделенные тенденции прекрасно анализируются с помощью достаточно устоявшихся понятий «традиционализм» и «модернизм». Их замена на «старую сословность» и «оптимизированную сословность» содержательно ничего не добавляет, а лишь вносит очередную терминологическую путаницу. Кроме того, получается, что в борьбе против универсализма либеральной модели предлагается опираться на универсальность «сословности» общественного устройства.
Думается, что критический вектор в отношении универсализма существующих концепций модернизации, демократического транзита, гражданского общества и правового государства вполне реализуем и на основе уже существующего понятийного ряда. Речь, как представляется, целесообразно вести о необходимости учета конкретных традиций, исторического опыта, особенностей географического и геополитического положения, социально-экономического развития, специфики образа жизни, этнического и конфессионального состава населения, социокультурных, ментальных и иных особенностей каждого политического сообщества при разработке собственной модели взаимоотношений между обществом и государством.
В рамках такого подхода учет исторического «сословного» наследия будет более конкретным и адекватным, а не универсальным и всеобъемлющим до такой степени, что при этом теряется первоначальный смысл понятия.
Дискуссионной видится и попытка автора представить «бюджетников и пенсионеров» в качестве «неосословия», требующего особых договорных отношений с государством. С.Г. Сергеев, по ходу нашей дискуссии, предложил также включить в этот ряд группы «силовиков» и предложил собственную, еще более сложную, чем у Н.И. Шестова, модель многослойной сословности. Возникает вопрос: что дает обществу институализация такой многослойной сословности? Особенно с учетом наличия множества других оснований социальной стратификации в полиэтничной и поликонфессиональной России, о чем справедливо напомнил И.Б. Константинов? Кто от этого выигрывает? Каковы механизмы представительства интересов неосословий? Каковы критерии их выделения или самоидентификации? Каковы механизмы их воспроизводства? Степень открытости – закрытости? Образно говоря, для модернизации не очень современного российского автомобиля к нему предлагается приделать передок с оглоблями от средневековой телеги, аргументируя эту «новацию» тем, что это соответствует нашим историческим многовековым традициям.
Опирается уважаемый профессор Н.И. Шестов на сформулированный им парадокс современного модернизационного процесса, понять реальность которого, по мнению Н.И. Шестова, можно только исходя из его политико-мифологической природы: «общество, движущееся, теоретически, в направлении развития в себе гражданских качеств полагает, что для него оптимальным является заключение прямых договорных отношений с государственной властью в качестве альтернативы конституционному порядку».
Почему договорные отношения с пенсионерами и социально незащищенными оцениваются автором в качестве альтернативы конституционному порядку – остается непонятным? Особенно с учетом того, что Конституция Российской Федерации включает в себя и характеристику российского государства как социального государства. Более того, самые отъявленные либералы и консерваторы в современных государствах, признаваемых демократическими, отмечают необходимость социальной роли государства в современных условиях. Спорят лишь о мере этой роли и о способах её реализации, не подвергая сомнению саму общественную потребность государственной поддержки социально незащищенных слоев и многих других функций государства. Более того, это закреплено конституциями большинства развитых стран. Мера соотношения между гражданской самодостаточностью и инициативностью определяется на основе субсидарности. В её основе лежит принцип иерархического делегирования такого уровня ответственности институтам гражданского общества и отдельным гражданам, который они в состоянии реализовать самостоятельно. Все остальное берет на себя государство. В условиях глобальной конкуренции без такой регулирующей и социальной роли государства выжить уже невозможно.
Заключительное слово Н.И. Шестова. Уважаемые коллеги! Я искренне признателен вам за то, что вы отложили свои срочные дела для того, чтобы поучаствовать в работе теоретического семинара Саратовского отделения РАПН и для того, чтобы обсудить мою публикацию. Думаю, состоявшееся обсуждение показало, что предмет для размышления и научного исследования действительно есть. Другое дело, что сам этот предмет, то есть конфигурация проблем, возникающих в отношениях ключевых политических субъектов в России, не проявил себя с той четкостью, при которой исследователю можно было бы четко определиться с методологическими подходами к его анализу, к прогнозированию перспективы решения этих проблем. Я полностью согласен с позицией уважаемых коллег, в частности с мнением профессора А.А. Вилкова, что, при уже существующем потенциале теоретических концепций в политологии, тех же концепций «демократического транзита», «модернизации» и «традиционализма», мы можем четко и логически непротиворечиво определить нынешнее состояние отношений между обществом и государством, охарактеризовать тенденции развития этих отношений. Такое определение действительно привлекательно по своей простоте, философской глубине и приложимости к анализу политических конфликтов в любой точке политического пространства в любой момент политического времени: в политическом процессе противоборствуют тенденции «модернизма» и «традиционализма» и это противоборство ведет к специфике динамических и качественных свойств российской демократии, отклоняет путь российской демократии от «магистральной дороги», проторенной правовыми государствами и гражданскими обществами Европы и Северной Америки. Этот порядок концептуализации российской политической реальности тиражируется во множестве политологических публикаций. Но возникает вопрос: а что дальше? Возможно, не все признают такую аналогию корректной, но это то же самое, как если бы мы сказали: у человека есть желание получить от жизни больше, но его желания умеряются традиционным воспитанием, а потому жизнь его всегда будет трудна. Эта логика ни на шаг не приближает нас к пониманию того, что будут представлять собой эти трудности, какова их возможная конфигурация, масштаб, и в каком направлении можно искать оптимальный выход? Фактически, такая логика концептуализации ведет к обоснованию незатейливой и удобной исследовательской позиции: российский конфликт «модернизма» и «традиционализма» ведет к тупиковому состоянию российского «демократического транзита», эта тупиковость и есть выражение цивилизационной специфики России, а эта цивилизационая специфика и есть тот научный предмет, который современная политологическая наука имеет возможность до бесконечности критиковать с позиции достижений европейской и американской либеральной политической мысли и политической практики без всякого расчета на то, что результаты этой критики каким-то образом скажутся на состоянии российской политической практики. Но от общественной науки общество в праве ждать ответа на тот самый ключевой вопрос: а что же дальше? Да и самим исследователям, как показало наше обсуждение, не чужд интерес к этому вопросу: что там за этим, теоретически обоснованным «тупиком» развития российского политического процесса, есть ли там что-то помимо вариантов, прописанных в трудах классиков «западного» либерализма и классиков российского «почвенничества»?
Полагаю, коллеги, вы согласитесь со мной, что вопрос не в корректности или некорректности определения тех тенденций в российской политической жизни, о которых мы сегодня вели речь, при помощи понятий «гражданственность» или «сословность». Думаю, что вы не сильно обидетесь на меня за откровенное признание, что само использование этих понятий, семантическая проблемность и семиотическая значимость которых в практической политике мне как историку понятна как и всем присутствующим, имело, отчасти, провокационный характер. Для любой дискуссии нужна конкретная точка отсчета и разговор «по понятиям» в этом смысле создает такие условия. Вопрос, повторюсь, не в корректности данных понятий, а в том, собираемся ли мы практически браться за решение той задачи, которая с регулярностью формулируется на всех научных мероприятиях РАПН, включая наши Конгрессы, или нет. А условие задачи предельно понятно: будем мы до бесконечности пытаться интерпретировать российскую политическую практику в русле заимствованных либеральных теорий, для которых парадигмальной значимостью обладает безусловное противопоставление «сословности» и «гражданственности» как основания для противопоставления их исторической «несвободы» и современной «свободы» (это противопоставление, заметим, идеологически необходимо для либеральных демократий, для того, чтобы граждане верили в современную демократию и меньше думали о прошлом, как источнике ее критики), будем мы, следуя той же логике идеологического творчества пытаться отделить российскую историю от российской современности, или мы будем следовать логике научной концептуализации политической фактуры, согласно которой в политических процессах есть крутые повороты, есть реверсивные движения, но не разрывов, нет бесследного исчезновения наработанного исторического опыта, нет исторического беспамятства общества и элит. Я и предложил в своей публикации политико-мифологический ракурс именно потому, что он, как мне представляется, дает возможность и на уровне исторически известных обществу и элитам в России понятий «гражданственность» и «сословность», и на уровне связи между современной и исторической фактурой политической жизни определенным образом предложить и осмыслить подходы к решению упомянутой задачи.
Естественно, что это лишь один из возможных ракурсов и в выступлениях, прозвучавших на нашем семинаре, содержались идеи, по существу, как я думаю, являющиеся зародышами для формирования иных теоретических ракурсов, синтезирующих, в частности, теоретические достижения экономической и юридической наук с достижениями политической науки. В конце концов, больше будет таких альтернативных ракурсов, меньше будет необходимости дежурно начинать наши политологические исследования с «Аристотеля» и заканчивать их «Истоном, Алмондом и Вербой».
Большинство соображений, высказанных в ходе обсуждения в порядке критики, как я понимаю, затрагивают вопрос корректности предложенных мною аргументов и, в целом, логики построения аргументации. Самая светлая идея обречена в науке, если есть сомнения в возможности ее аргументировать. Это момент принципиальный, поэтому постараюсь кратко, но все же отреагировать на прозвучавшие замечания по отдельным сюжетам.
В ответ на сомнения профессора А.А. Вилкова в наличии у понятия «сословность» в современных российских условиях, в силу размытости его семантических границ, онтологического содержания могу сказать, что границы эти не более и не менее размыты, чем, скажем, границы понятий «общество» и «государство». Смысловое наполнение понятия не возникает вдруг ниоткуда. Каким его создадут исследователи, таким оно и будет. А будет ли оно принято на уровне взаимодействия общества, государства и науки, зависит от способности ученых вникнуть в смысл, вкладываемый в это понятие массовым сознанием. В этом смысле социально-мифологический ракурс открывает для научных исследований хорошую перспективу. Смысл, вкладываемый мною в понятие «сословность» есть смысл социально-мифологический и в этом отношении его, я согласен здесь с Александром Алексеевичем, можно считать достаточно универсальным по смыслу. А в силу этой универсальности, здесь я хочу с Александром Алексеевичем поспорить, его, вероятно, и можно использовать (с учетом именно его мифологического состояния) для характеристики неких новых универсальных тенденций в Российском политическом процессе.
Уважаемый профессор А.А. Вилков определил мое предложение придать понятию «сословность» как намерение не очень современному российскому «автомобилю политики» приделать «передок с оглоблями от средневековой телеги». Я бы определил предпринятые мною теоретические действия как намерение, действуя в строго заданном ракурсе, глядя на ситуация глазами пассажира «политического автомобиля», следуя свойствам исторической памяти и современной психологии социума как «пассажира» (а в условиях демократии, отчасти, и «водителя») выяснить, что он видит перед собой через «лобовое стекло». Ведь от того, что он видит, зависит и желание куда-то «ехать» и понимание затрат на «езду» и представление о возможности добраться до пункта назначения. А видит он нечто малопонятное, позаимствованное из малознакомого опыта «западных» либеральных демократий и названное «гражданственностью».
Малопонятное потому, что понятие то новое, но за ним стоит знакомая российская реальность: права по Конституции у граждан равные, а воспользоваться ими в той или иной мере можно в зависимости от того, как складываются твои отношения с институтами государственной власти, какими обязательствами с государством ты связан и насколько, соответственно, оно готово поддерживать твой высокий гражданский статус. И получается, что глядя вперед, «гражданин» видит перед собой нечто, напоминающее ему хорошо знакомую ту самую средневековую «оглоблю» сословной иерархии (пусть и в новом антураже), без которой, как он разумно понимает, никто и никуда дальше не поедет. И он начинает приспосабливаться к такому режиму езды и воспринимает его как естественный, и вырабатывает свое, специфически российское понимание «гражданственности», часто непонятное либерально ориентированным исследователям.
Этот образ объясняет и то, почему, как справедливо отметил профессор А.А. Вилков, имеет смысл, не противопоставлять (такого намерения у меня не было, все это елементы одной единой системы социально-политических отношений, но рассматривать как два вполне самостоятельных предмета политологического анализа конституционно закрепленные за гражданами права и возможности, и те права и возможности, которые, как это имеет сегодня место у «социально незащищенных» слоев населения, более или менее прямо вытекают из их договорных отношений с государством. И почему, собственно, мы, исследователи, должны считать социальным то государство, которое заботится о своих гражданах на конституционных основаниях и исключать возможность такого определения для того государства, которое в определенных условиях расширяет сферу договорных отношений с обществом за пределы конституционного пространства?
Я, в этом отношении, согласен с идеей, высказанной С.Г. Сергеевым: действительно, взаимоотношения государства и общества имеют многослойный характер, и их вполне можно охарактеризовать в каком-то теоретическом ракурсе, выстроенном, скажем, в русле синергетической парадигмы. Но в данном случае я стремился выяснить возможность усовершенствования уже имеющих место ракурсов политологических исследований, выстроенных преимущественно в русле линейной парадигмы. Отсюда и видимость противопоставления мною понятий «гражданственность» и «сословность». В том масштабе, который задает политическим процессам современная либерально ориентированная политическая наука, они действительно противостоят как два «деления» на одной шкале. Но они взаимодействуют в том масштабе, который задает политическим процессам мифологизированное массовое сознание, что тоже надо принимать во внимание при выработке теоретического подхода к анализу перспектив российского политического процесса.
По поводу отмеченной И.Б. Константиновым нелюбви жителей дотационных регионов к жителям регионов богатых. Я бы сформулировал вопрос иначе: а чем обусловлены эта дотационность и это богатство. В Москве или Петербурге есть несметные залежи ископаемы, которые жители этих регионов день и ночь добывают? Или дотационный характер других регионов проистекает от неумения или нежелания их жителей трудитьс на совесть? Это продукт экономической политики, но именно политики, в которой имеет место дифференцированный подход государства к заключению с разными региональными социумами того самого «молчаливого договора», о котором говорил С.Г. Сергеев.
Должен извиниться перед вами, коллеги, что не на все реплики, прозвучавшие на нашем семинаре я отреагировал. Сознаюсь, над некоторыми сюжетами надо просто дополнительно подумать и, может быть, на одном из последующих наших семинаров еще раз вернуться к этой проблеме, ну, например, в том гендерном ракурсе, который обозначила в ходе дискуссии О.Г. Овчарова. Еще раз огромное всем спасибо!
Отчет подготовили
Н.И.Шестов,
И.И.Кузнецов,
В дискуссии приняли участие: доктор политических наук, профессор А.А.Вилков (СГУ); доктор политических наук, профессор В.А.Труханов (ПАГС); доктор исторических наук, профессор А.В.Посадский (ПАГС); доктор социологических наук, профессор О.А.Ожегова (ПАГС); кандидат политических наук, доцент С.Г.Сергеев (ПАГС); кандидат экономических наук, доцент И.Б.Константинов (ПАГС); кандидат политических наук, доцент И.И.Кузнецов (СГУ); кандидат политических наук, доцент Э.В.Чекмарев (СГУ); доктор исторических наук, доцент В.А.Митрохин (СГУ), доктор политических наук, профессор О.Г. Овчарова (СГАП).
Шестов Николай Игоревич, доктор политических наук, профессор кафедры политических наук Саратовского государственного университета им. Н.Г. Чернышевского.
Уважаемые коллеги! Я хотел бы представить вашему вниманию тезисное изложение своей статьи, полнотекстовая версия которой опубликована в «Известиях Саратовского университета» 2010 год, том 10, выпуск 2. Статья, напомню, называется «ГРАЖДАНСТВЕННОСТЬ И «НОВАЯ СОСЛОВНОСТЬ» В СОВРЕМЕННОМ МОДЕРНИЗАЦИОННОМ ПРОЦЕССЕ».
Длительная популярность идеи демократического транзита привела к укоренению в политической науке и публицистике представления, что современная политическая модернизация состоится тогда, когда появятся «гражданское общество» и «правовое государство», причем, исключительно, «западного» образца. В реальной политической жизни происходило и происходит много такого, что в данную дихотомию не вписывается. Не вписывается в нее, например, очевидная сегодня тенденция возложения государственными институтами на себя функций опеки так называемых «социально незащищенных слоев населения», в том числе и в нарушение либеральных принципов свободы индивида в выборе стратегии собственного выживания. Сама по себе эта очень популярная ныне формулировка - «социально незащищенные слои населения» - подразумевает, по сути, что общество сегодня уже не в состоянии быть обществом как таковым. То есть, структурой, обеспечивающей выживание своим членам. Эту базовую функцию отныне берет на себя государство.
Исследователи, сосредоточивая в последние годы свое внимание на будущем «гражданского общества» и «правового государства», как-то меньше обращали внимание на другую, вполне заметную тенденцию. А именно, на возникновение новых взаимных обязательств общества и государства и новых институциональных форматов этих обязательств.
Возникновение таких новых форматов (в рамках процесса выстраивания так называемой «вертикали власти») часто интерпретировалось в духе предположения о реванше авторитарных начал в функционировании российской социально-политической системы, таящих в себе угрозу либерально-демократическому «транзиту». Но у этого процесса есть и другая сторона: в современной России, да и в других современных демократиях набирают общественную легитимность внеконституционные политические институты и практики. Если посмотреть на эту ситуации не сточки зрения конституционного права, а с точки зрения политической науки, то эту тенденцию можно интерпретировать иначе. Как свидетельство проявляющейся готовности общества подчиняться не только законодательно установленному порядку отношений с государственной властью, то есть брать на себя целый комплекс дополнительных обязательств перед ней, а в ответ требовать и не предусмотренных Конституцией обязательств со стороны самого государства, в том числе и по линии административного взаимодействия с обществом.
Это наглядно демонстрирует суть одной из тенденций в жизни современных социально-политических систем: в определенном направлении, в обход ожидаемого теоретиками со дня на день наступления эры «гражданского общества» и «правового государства» происходит фактическое усовершенствование каналов и норм взаимодействия государства и общества «в обход» конституционно установленных границ. В том числе, а. может быть, и в первую очередь, по линии политико-мифологических оснований такого взаимодействия. Во всяком случае, идея «сильной и эффективной государственности», обеспечивающей существование «социально незащищенных слоев населения», для массового и элитарного сознания обладает сегодня большим мотивирующим потенциалом, большей способностью побуждать к лояльности , нежели упомянутые концепты «гражданского общества» и «правового государства». Происходит, как можно предположить, усовершенствование, политическая актуализация отношений сословных на фоне официально, конституционно, узаконенных гражданских отношений.
В любой социально-политической системе баланс тенденций к универсализации и спецификации политических, экономических и культурных прав и обязанностей, то есть, баланс гражданственности и сословности складывается ситуативно, под влиянием внутренних и внешних факторов. В разных обстоятельствах у граждан может возникнуть понимание выгоды пользоваться правами «как у всех», а может возникнуть и представление о желательности обрести права и свободы, а также обязательства перед государством большие, чем у остальных граждан.
Собственно, определенный вариант этого баланса, когда он смещен в сторону универсализации прав и обязанностей индивида, при соответствующей универсализации прав и обязанностей государства перед индивидом (о том, что конституционно закрепленная универсальность государственных обязательств никогда не исключает его, государства, возможностей действовать внеконституционным порядком уже упоминалось прежде) и обозначается исследователями при помощи понятий «гражданское общество» и «правовое государство».
Когда баланс смещен в другую сторону, то это является фактическим поводом для исследователей сомневаться в том, а есть ли, в той же России, например, «гражданское общество», возможно ли, в принципе, российскому обществу достичь такого качественного состояния. Почему определение исследователями перспектив эволюции современного модернизационного процесса в постсоветском пространстве, тем не менее, останавливается именно на рубеже, предусмотренном либеральной теорией – «гражданское общество» и «правовое государство» и ничего дальше?
Актуальность вопроса очевидна. Допустим, социально-политическая система, как это подразумевает упомянутая выше модель «демократического транзита», движется от одного крайнего, авторитарного состояния к другому, столь же крайнему, стопроцентно демократическому гражданскому и правовому, состоянию. Но ведь именно крайности авторитарного состояния системы в их политическом, идеологическом, экономическом измерениях людей, собственно, и не устраивали, побуждали стремиться к демократизации системы. Стремиться потому, что их более устраивает «разумный» баланс, допустим, личных инициатив и государственного регулирования в экономике, свободы выбора и государственного принуждения в политике и т.д).
Тогда что, кроме доводов либеральной теории, абсолютизирующей стремление общества и конкретного человека к максимально полной свободе и независимости от государственной опеки, может служить доказательством того, что «гражданское общество» и «правовое государство», как «крайности» в качестве политического процесса, будут людей устраивать больше, чем прежнее, крайне авторитарное качество социально-политической системы? Логичнее, исходя не из теории, а из опыта российской политической жизни последнего двадцатилетия, предположить, что эти крайности вызовут не меньше нареканий со стороны людей, чьи жизненные потребности будут объективно выходить за установленные, пусть и самые либерально-демократические рамки. А это будет иметь естественным следствием стремление граждан к тому, чтобы за пределами этих либерально-демократических рамок формировать новый уровень взаимоотношений с государственной властью, взаимоотношений сбалансированных, который условно можно назвать «новой сословностью», и который выглядит вполне реалистичной перспективой эволюции современных постсоветских политических систем, в первую очередь российской. Кроме постулатов либеральной теории нет показаний против того, чтобы этот переход осуществился, минуя теоретически выверенные модели «гражданского общества» и «правового государства», и стал реальным историческим итогом современной российской модернизации.
В периоды политических и экономических перемен обычно в социально-политической мифологии прослеживается тенденция к актуализации сюжетов и формул, посредством которых обозначаются отношения служебной зависимости индивидов и групп от государства. В качестве примера можно использовать хорошо известные обстоятельства борьбы разных групп населения за сохранение своих сословных обязанностей и привилегий в период реформ Ивана IV, или же устойчивое стремление русских крепостных крестьян (отмеченное современниками Отечественной войны 1812 г. и Великих реформ второй половины 19 столетия), а также дворян-крепостников, подчеркивать свою безусловную служебную связь с российским государством.
Подобное можно наблюдать и сегодня: по самым разным каналам массовой коммуникации тиражируется тезис, согласно которому государство должно помогать тем, кто на него работает или работал, а не тем, кто в жизненной стратегии ориентируется на свободу личного выбора, предоставленную Конституцией. Это парадокс современного модернизационного процесса, понять реальность которого можно только исходя из его мифологической природы: общество, движущееся, теоретически, в направлении развития в себе гражданских качеств полагает, что для него оптимальным является заключение прямых договорных отношений с государственной властью в качестве альтернативы конституционному порядку. Тенденция к мифологической легитимации принципов этой «новой сословности» в повседневной российской политике проявляется очень широко. Проблемы бюджетников и пенсионеров, живо обсуждаемые повсюду, от дворовых скамеечек до научных симпозиумов и парламентских слушаний служат ярким образчиком такой «неосословной» направленности процесса мифогенеза в современной России, что неизбежно будет сказываться и на реальном ходе политической жизни.
И во многом парадоксальность приведенной ситуации связана с теми ориентировками, которые массовому и элитарному сознанию задает политическая наука. Наука задает общественному сознанию задачу, которую то, что вполне естественно, разрешает в духе своего прежнего политического опыта, то есть в духе тех самых традиций сословности. Получается, что если Конституция достаточно жестко, с привязкой к условиям того исторического момента, в который она была принята, определяет для всех граждан единые условия «общественного договора» с институтами государства, то все дальнейшее совершенствование системы этих взаимоотношений ( а в этот, собственно, и заключен внутренний смысл модернизации) может и должно идти по линии их спецификации и конкретизации. Так рождаются не только заявки на пересмотр и «поправки» Конституций, но и «цветные революции» в, казалось бы, раз и навсегда обустроенном в соответствии с нормали либеральной демократии политическом пространстве. Если гражданский статус по Конституции определяется возможностью для всех индивидов формулировать и заявлять свои политический интерес, то прогрессирование политической системы становится возможным, прежде всего, в направлении конкретизации и спецификации каждого интереса как естественного условия его конкуренции с другими интересами, за которыми стоят группы точно таких же индивидов.
Таким образом, проблему «новой сословности» можно отнести к тому разряду проблем, которые «вычисляются» формально-логически и мифологически. Это означает, что для общества, состояния его культуры и его практики, эти проблемы, собственно, проблемами не являются. Это, в первую очередь, проблема для науки. Проблема ее способности продвинуться вперед хотя бы на уровне постановки вопроса о возможности и эффективности новых интерпретаций, новых теоретических ракурсов, позволяющих расширить рамки научной традиции.
Профессор кафедры политических наук ПАГС им. П.А.Столыпина,
д.пол.н. Труханов В.А.
Уважаемые коллеги! Доклад Шестова Николая Игоревича заслуживает нашего внимания по нескольким причинам. Обозначим их тезисно.
Во-первых, эта статья может открыть дискуссию по актуальным вопросам гражданственности, гражданской позиции, участию в политической жизни широких слоев населения, чего явно недостаточно в современном российском политическом процессе.
Во-вторых, российская власть действительно пытается сделать наше государство правовым, но пока только декларативно и в теории. На практике с этим пока у отечественной власти есть немало проблем.
В-третьих, у многих даже ученых и экспертов понятия «гражданское общество» и «правовое государство», продолжают оставаться только неким теоретическим концептом.
Теперь, что касается критических замечаний, без которых, собственно говоря, и не может существовать научная дискуссия.
Профессор Шестов полагает, как я понял, что либеральная идеология, выражаясь современным языком, – это мейнстрим мировой политики и экономики.
Но как показала мировая практика есть и другие идеологии, успешно конкурирующие с либеральной. Пример Китай, динамично развивающийся экономически и социально. Хотя сторонники либеральных идей найдут и тут массу недостатков. Но в заявленной современной российской модернизации, как нам представляется, должен быть учтен опыт как западный, так и восточный. И это произойдет в том случае, если модернизация будет реальная, а не ради самой модернизации как очередная кампания коих граждане нашего государства пережили достаточно. Стоит вспомнить только одни нацпроекты.
Теперь что касается сословности. Уйдя в глубь либеральной идеологии, докладчик, на мой взгляд, упускает важный момент. Суть которого состоит в том, что большинство населения страны, не интересуется проблемами ни гражданского общества, ни правового государства. Населению нужен порядок, стабильность и достаток. А государству необходимо управлять этим населением не вызывая у него недовольства. Но есть еще меньшинство. Согласно элитарным теориям это меньшинство есть в любом обществе и они владеют основными ресурсами и соответственно властью. В том числе и государственной властью через систему лоббирования и т.п. Им приходится, в рамках демократической традиции, периодически устраивать выборы, задабривая и привлекая к этому процессу основную часть населения. В отличии от меньшинства, большинство довольствуется тем, что государство их «сторожит ночью» (в меру своих возможностей) согласно либеральной теории. Но большинство это уже не устраивает (а в условиях российской действительности не устраивает все больше и больше).
Это противоречие между меньшинством и большинством проходящее сквозь доклад и обозначенное как «сословная организация общества», существовало и существует в любом обществе и в любую эпоху. Его описывали классики, начиная от Платона и Маркса. Касается его и докладчик
И вот тут мне совершенно не понятно прозвучавшее словосочетание «классовый интерес сословий». Потому как в русском языке классы есть классы, а сословия это несколько другое. И даже в теории трудно представить такую ситуацию, цитирую автора: «…когда абсолютно доминирующим станет классовый интерес сословий, занятых производительным трудом и, в этом смысле, в односословном обществе сословность исчезнет, как атрибут политико-культурного разнообразия, и восторжествует в формате совершенно стандартных для всех людей прав и обязанностей перед государством, превратится в тотальное качество политической культуры».
Отсюда следует, что, либо необходимо воспитывать всеми доступными средствами эту самую гражданственность и политическую культуру у граждан нашего государства и только потом сознательные и активные граждане через институты гражданского общества добьются создания правового государства и затем социального. Либо традиционный российский путь: сильная и эффективная власть, способная сверху создать и правовое государство, и гражданское общество. Что, как показывает опыт советской перестройки и постсоветского транзита и модернизации, всегда заканчивалось по принципу: «хотели как лучше, а получилось как всегда».
В заключении отметим, что теоретическое обоснование перспектив современной российской модернизации, проведенное Шестовым Н.И., достигло своей цели: заложены основы фундаментальной обобщающей концепции гражданственности и «новой сословности» в современном модернизационном процессе в теоретических рамках «гражданского общества» и «правового государства»,
Сергеев С.Г.: Центральная проблема статьи в противопоставлении гражданских отношений и отношения сословий как сущностно разных. Все, что происходит в российском обществе, как я думаю, намного сложнее: возникает некий бутерброд из гражданской идентичности, когда, не отменяя принцип гражданственности (а в ее основе лежит равенство свобод и обязанностей), накладывается принцип сословности (основана на фактическом неравенстве этих прав и свобод ).
Думаю, напрямую нельзя противопоставлять сословность и гражданственность, в них действительно есть много сущностно общего, но нужно учитывать, что образуется своеобразный микс, что общество в чем-то сохраняет гражданственность и в чем-то выходит в своих взаимодействиях с государственными институтами на отношения, которые допустимо определить понятием «сословность». Многие известные деятели бизнеса, культуры, политики сегодня приобретают, например, дворянское звание. Эти люди не обладают теми характеристиками, которые обычно соотносятся с дворянством. Конструкт является искусственным и просто технологически внедряется в обществе. Это не конструкт, вырастающий из общества. И, все-таки, что–то, какое-то общественное умонастроение за этим стоит. Возможно, умонастроение структурно более сложное, чем то, которое анализирует Н.И. Шестов. И было бы лучше строить исследовательскую концепцию не на противопоставлении двух принципов социально-политической организации, а использовать модель, многослойности – несколько слоев гражданственности и несколько слоев сословности.
Допустим, силовики, которые внешне тоже могут быть атрибутированы как сословная корпорация, могут быть соотнесены внутри силовой корпорации с разными группами влияния и с разными факторами, в том числе биографическими. Если осмотреть литературу, посвященную жизненному пути Путина и его окружения, видно, что это силовики, но все они разные. Есть блок, завязанные на службе Путина в КГБ, зарубежной разведке, есть блок, который был позже подтянут, когда он переехал в Москву, есть силовики армейские, есть связанные со службой безопасности (есть ФСО, есть ФСБ), и эти люди не всегда чувствуют себя членами одной корпорации, и уж точно не чувствуют себя каким-то новыми «московскими дворянами».
Еще одна мысль, которая высказывалась, – о новом формате взаимодействия общества и государства. Мы говорим об «общественном договоре». Сегодня в политической науке не слишком активно, но апробируются возможности использования этого понятия для обозначения всего того, что на иституциональном и политико-культурном уровне обеспечивает устойчивость динамики политических процессов. Есть такая категория как «молчаливый договор». Особенно, если говорить о России, это понятие обладало аналитической эффективностью, было актуально. в первый, второй сроки пребывания В.В. Путина у власти. Суть «договора» проста и отражает суть общественно-государственных отношений как таковых: В,В. Путин и его окружение изъяли у общества политические права, но взамен гарантировали более высокий уровень жизни в сравнении с 90-ми годами и более высокий уровень безопасности (в широком смысле). И сейчас, в связи с кризисными явлениями в мире и нашей стране, этот «договор», может быть пересмотрен, переформатирован и продлен. Вот это и есть практическое применение понятия «молчаливого договора об общественном согласии», где каждое слово можно закавычить и дальше варьировать смысл понятий, заключенных в кавычки , сообразно складывающейся политической ситуации.
И с 80-х годов до настоящего момента можно отметить, что 5 или 6 раз эти отношения форматировались. Говорить, что каждый раз происходил переход от «сословности» к «гражданственности», или обратно, наверное нет, нельзя. Но взаимоотношения перестраивались. Где-то было больше «гражданственности», где-то больше «сословности». Из текста публикации Н.И. Шестова четко следует, что вместо общественной толерантности в обществе укрепляется гражданская конфликтность. Но, на мой взгляд, сейчас больше укрепляется гражданское безразличие, не наблюдается ни конфликтности, ни толерантности.
Еще одна интересная проблема, поднятая в публикации Н.И. Шестова, – это баланс «сословности» и «гражданственности». Возможно, во многом из-за этого и происходит развитие общества, когда в какие-то моменты ведущим оказывается принцип «гражданственности», а в какие-то принцип «сословности». Сейчас привлечь граждан к активности весьма затруднительно, потому что само государство не знает, что от этого ожидать. И оно само в социальной политике балансирует, стремясь не делать резких шагов ни вперед, ни назад. А так, двигаясь «вполстопы». Примеров много даже на уровне местного самоуправления. Как только опускают планку государственных ограничений, граждане начинают требовать от властей что-то, власти это ощущают, и им такой активизм становится уже помехой.
С другой стороны, все понимают, что подобное «болотистое» общество – это даже не общество в политическом смысле, а то, что не позволяет развиваться самому государству. И где границы гражданского и сословного активизма, которые будут приемлемы для государства? Рассуждать, что государство против «гражданственности» и за «сословность», так рассуждать нельзя. Конечно, в какие-то моменты государству выгоднее поддерживать сословность (культурная, военная элита), но в какие-то оно взывает и к гражданственности (движение «Наши» основано не на сословности, а на гражданственности, которое и мобилизуется на гражданственнее действия). Поэтому противопоставлять здесь нельзя, а вот выяснять уровни этого нужно.
Посадский А.В.: Как мне показалось, слово «сословность» немного притянуто к рассматриваемым сюжетам. Рассматривать российскую действительность в категориях сословности есть апелляция к европейским формам аналитического мышления. Реальна вот эта вот магма из «гражданственности» и «сословности», из которой государству нужно что-то делать и что-то лепить. «Сословность», которая формируется с опорой на традицию, это вариант имитационный, хотя какие-то бумаги «новым дворянам» розданы, и земля у многих из них тоже есть. С другой стороны, у дворян никогда не было денег. Возможно, в предлагаемом Н.И. Шестовым объяснении современных политических тенденций есть смысл, но мне кажется более очевидным и значимым национальное, а не сословное деление.
Шестов Н.И.: В условиях, когда невозможно активировать гражданскую идентичность, оно будет уходить в сторону сословной. Нет смысла в возрождении дворянства вообще, но есть смысл в возрождении элиты, «дворянства московского», которое и живет в Москве, имеет земли под Москвой и, будучи по Конституции обычными «гражданами» легитимирует свое элитарное положение в социально-политической системе положение за счет этики и эстетики этой самой «сословной» принадлежности.
Ожегова О.А.: Если упоминать о практиках институализации, то это совершенно очевидно, что главная сложность в описании этих практик - понятия. Говоря об опыте сословной иерархичности в России, с трудом вспоминается что-то конкретное. В Советское время в анкетах самым трудным для заполнения был пункт «социальное происхождение». Чаще всего писали, если не были выходцами из деревни или родители не работали на заводе: «из служащих». Но уже в следующих поколениях советских людей многое с рабоче-крестьянским происхождением теряло былую определенность и «из служащих» становилось все больше. Мы рассуждаем с позиции нашего базового образования. Сословие – относительно замкнутый круг людей. Да, тенденция к усложнению социальных идентичностей есть, но есть ли определенная тенденция к активизации сословной идентичности? Если предреволюционная Россия знала - это податные, а это неподатные сословия – то сейчас этой четкости нет в помине. Сословная система складывается веками. Основной признак сословия – передача социально-политического статуса по наследству. Откуда это сейчас?
И как социолог хочу спросить к какому бы сословия вы бы себя приписали?
Шестов Н.И.: Да, передача по наследству – это классическая схема, но из истории мы знаем, что ни одна классическая схема в полном формате не реализуется, где-то всегда будут исключения. Вертикальная мобильность основана на иерархичности и в этом смысле иерархичность всегда должна каким-то образом воспроизводиться в социальной структуре. Ее не может не быть. Другой вопрос: можем ли мы в данный момент научными средствами уловить свойство этой иерархичности?
Константинов И.Б.: Предлагаю посмотреть на обсуждаемые проблемы с экономической точки зрения. Сейчас сложились первичные капиталистические отношения в обществе, деление в нем происходит, в том числе - по линии материального достатка граждан. Но у нас достаток не гарантирует, что ты будешь относиться к какому-то сословию, или что ты будешь близок к власти. Яркий пример - Ходорковский. В результате полемики я понял, что мы, в российской политической практике, вышли за рамки сословий. Есть территориальная дифференциация, плюс республики. Мы «не любим» Татарстан, Башкирию, потому что у них нефть и газ. Так же «не любим» москвичей, питерцев. Это явно не сословное структурирование социально-политических отношений. Это структурирование происходит в соответствие с экономическими тенденциями. Чего мы добьемся структурировав сословия? Что у нас нет гражданственности, что у нас славянофильский путь? Это не надо доказывать.
Если идти по методологии Сергея Геннадиевича, который говорит, что мы можем легализовать сословия и они постепенно станут конституционными, то мы опять вернемся к 1917 году. Или же мы продолжаем демократический транзит, или выбираем еще какой-то путь.
Чекмарев Э.В. Мне показалось, здесь идет противопоставление западного понимания «гражданственности» и нашего, российского. У нас оно сводится к возможности реализации права индивида. У людей есть желание, чтобы то , что закреплено в законе, чтобы оно не было мифическим, а чтобы было конкретным. В западном обществе возможности реализации прав имеют более широкие основания и не имеют таких, как у нас, ограничений, в том числе в зависимости от социального статуса.
Митрохин В.А.: На мой взгляд, Н.И. Шестовым преувеличена роль политической науки в деле ориентации массового сознания на определенные идеи и ценности. Многие вещи мы предвидели, знали. В 90-е годы были тонны литературы на тему гражданского общества. Помогло ли это обществу справиться с его насущными проблемами? Люди принимают «гражданское общество» именно в том ключе, как его преподнесли на «западе», а это противостоит той идее государственности, которая лежит в основе нашей истории. Новое противопоставление общества и государства – это новая идейная революция, драма. А вот недавно был на конференции, где в результате дискуссии пришли к выводу, что серьезного восприятия гражданского общества не существует. Еще было время, когда все подсели на глобализм, пока не случился неожиданно для всех кризис. Другая проблема – мы гуманитарии вторичны, мы делаем прогнозы, но не можем настоять на них. У меня много материала по истории эмиграции, когда люди делали грамотные гуманитарные прогнозы. Зная природу, психологию, ментальную предрасположенность тех или иных людей, можно делать прогнозы.
Еще хотелось бы отметить, что государство повернулось к обществу фискальной стороной, особенно во время кризиса. Оно показало, что способно системно решать возникающие проблемы.
Если смотреть в прикладном ключе, государство нам платит деньги, мы занимаемся наукой, и если мы сделали что-то важное, как это сделать достоянием общественности. В чем же здесь практическая значимость? Статья подталкивает к более широкому рассмотрению проблемы. Я призываю не зацикливаться на проблеме новой стратификации общества.
Ожегова О.А.: Мне кажется, эта статья обозначает проблему в том ключе, что уже хватит говорить о «гражданском обществе», нужно откровеннее и честнее смотреть на существующую ситуацию.
Была три года назад в Саранске на конференции, посвященной регионоведению. Мне там пришлось проверять работы, посвященные отмене порога явки избирателей. И после общения со студентами становится очевидно, что общество реагирует на подобные изменения. Да, есть нечто, что мы не хотим знать или задумываться об этом, но это нечто придумает что-то, подскажет, покажет, и будет так, как кто-то за нас решит.
Сергеев С.Г.: Хочу затронуть социологический аспект, аспект гражданственности и сословности. Недавно у нас в университете, думаю и у вас, выдали заявления на персональные данные. Моя сотрудница, заполняя анкету дошла до пункта «социальное происхождение». И здесь у всех возникает естественный вопрос, служащий это что? Если бы были сословия, то вопросов бы не возникло.
Ожегова О.А.: Вспомните, когда вы в первый раз столкнулись с этим вопросом? Я при поступлении в университет. И если бы не мама, я не знала бы что на него отвечать, т.к. если ты не рабочий и не крестьянин. Лет пять назад была куча исследований по среднему классу. Многие относили себя к среднему классу, отвечая что я не олигарх и не люмпен, значит - я «средний класс».
Кузнецов И.И.: Тема, предложена к обсуждению Н.И.Шестовым очень актуальна. Во-первых, в российском обществе в последнее двадцатилетие действительно произошли существенные изменения которые необходимо понять и описать соответствующим политологическим языком. Во-вторых, разговор о сословности полезен в связи с особым историческим опытом России, что ставит в центр внимания проблему преемственности и новаций в социальной структуре. В-третьих, сейчас нередко можно слышать из уст представителей правящее элиты такие эпитеты, которые наталкивают на размышления относительно их реальных представлений о структуре обществе и своем месте в ней (особенно примечательны сентенции о «неодворянах» в российском государстве).
Прагматика нашего разговора как мне кажется состоит в следующем. В стране сложилась новая политическая система, за последние 10 лет она действительно сложилась. И стремиться упрочиться если не на столетия, но на десятилетия точно., Это прослеживается и на примере формирования семи федеральных округов, экономику к государству привязывают через новую, ранее не существовавшую правовую форму - госкорпорации. В последние 5-7 лет это делается в разных направлениях. Классический принцип управления заключается в том, что сложность управляющей системы должна быть адекватна управляемому объекту. А властная система усложнилась лишь формально, но реально она упростилась и даже в чем-то опошлилась. Если сравнивать Съезд народных депутатов СССР и современную Госдуму - и количественно и качественно, но это просто пародия по социальному представительству, по подготовке и принятию решений, по территориальному отражению интересов. Сейчас политическая элита озаботилась этим, для них стало важно осознать и представить обществу новое видение социальной структуры. Теория «среднего класса», которую постоянно эксплуатируют в политическом дискурсе не может точно и последовательно раскрыть особенности современной российской социальной эволюции. Классовый подход также не приживается, т.к. его идеологический ресурс был исчерпан в Советском союзе. Таким образом, вчерашний день нельзя заимствовать, а позавчерашний можно, там все хорошо, Российская империя периода излета. Тут сословная система себя уже дискредитировала для нас, историков, а для остальных - это можно использовать. Нас склоняют к движению в европейском контексте. Там все низвержения были без затрагивания института собственности, и если даже происходило, то на следующем этапе происходило восстановление. И сейчас им нужно отринуть ту модель, которая есть в Европе. Т.е. современные чекисты должны отойти от советского опыта, либо перепрыгнуть, сделать линию заимствования - мы наследники вчерашних, Дзержинского. Но не по первородству, а по профессиональному принципу, по той самой идентичности, которая связывает их как корпорацию, на которой «висит» государство. Получается дилемма – мы все родились в Советском союзе, но поскольку по всем международным документам Союз существует до сих пор, мы можем восстановить гражданство СССР.
Два слова по поводу молодежной политики. Здесь звучало мненени о необходимости активизации молодежного участия в политике и т.п. На Западе это бросили давно, еще в 60-70-х гг. ХХ в., когда поняли к чему это реально может привести. Поэтому есть мнение, что молодежь сознательно привлекать в политику не надо. Когда молодежь начинает заниматься политикой, она приходит к нетривиальным решениям, которые могут перевернуть все и вся. Масса примеров этому есть в истории ХХ века. Сегодня в США возникает движение «против бумеров» - это поколение, родившееся между 1946—1960- х гг., это самое сытое поколение, сумевшее воспользоваться плодами развития государства «всеобщего благосостояния». А новому поколению ничего не остается, они вынуждены терпеть повышение пенсионного возраста, снижение различного рода социальных гарантий и т.д. То есть речь идет о возможной ревизии существующих социальных стандартов и новом понимании социальной политики государства вообще. Очень ярко и гротескно эту проблему описывает известный американский писатель, спичрайтер в команде Дж.Буша-ст. Кристофер Бакли. Его роман «Бумсдей» (День бумеранга) демонстрирует нетривиальное решение этих проблем. И сейчас социальная политика Обамы сводится к тому, что «бумерам» надо себя немного «поджать», умерить запросы. Таким образом, в дальнейшем отказались от политизации любой молодежной активности. И этот вопрос поколений обсуждается на научном уровне. Этот стандарт «бумеров» ведет к исчерпанию ресурсов. У нас не совсем такая, но похожая ситуация с советским поколением, которым необходимо выплачивать пенсию.
Овчарова О.Г.
Прежде чем продолжить дискуссию, хотелось бы поблагодарить Николая Игоревича за представленные крайне интересные статью и доклад, в которых поднимаются проблемы, относящиеся к ряду т.н. «всегда злободневных» и потому имеющих давние традиции осмысления и обсуждения. Так, даже краткий экскурс в историю политических учений позволяет констатировать: вопрос взаимосвязи между возможностью свободно артикулировать свои политические интересы и местом человека в системе социальной иерархии является одним из древнейших вопросов политической мысли. И именно с древнейших времен и до наших дней данная проблема весьма отчетливо проявляется в гендерном измерении. Несмотря на то, что в течении XX века женщины большинства стран мира обрели гражданские права, возможность полноценной реализации социальных и политических интересов выглядит в настоящий момент гендерно асимметричной. Такое состояние дел обозначается в гендерной политологии дефиницией «гендерное гражданство», определение которой дает в своих работах авторитетный российский политолог С.Г. Айвазова: «категориальное неравенство в позициях мужчин и женщин по отношению к гражданству как режиму правовой защиты личности, а также пространству реализации гражданских и политических прав и свобод, неравенство в обладании статусом гражданина». Для того, чтобы предупредить возможные замечания о том, что гражданская позиция женщин даже более реализована, чем у мужчин, так как именно женщины гораздо чаще берут на себя функции руководства общественными организациями – важной составляющей гражданского общества – подчеркну еще раз: неравенство «гендерного гражданства» ярко проявляется именно в сфере политики, на уровне политического управления. Выступающие сегодня уж не раз обращались к результатам эмпирических исследований как иллюстрации своих рассуждений, поэтому приведу и я некоторые цифры из исследования, которое проводилось в 2006 году коллективом исследователей ИС РАН под руководством проф. С.В. Патрушева. Среди респондентов, распределенных по категориям «неактивные граждане», «общественники» (участвующие в различных общественных инициативах), «политически активные граждане» женщины всех групп показали наименьшую заинтересованность политикой. Соответственно в первой группе каждый пятый мужчина (21%) и каждая четвертая женщина (25%) интересуются политикой, во второй соотношение 45% мужчин и 17% женщин, в третьей – 91% мужчин и 72% женщин. Как показали дальнейшие вопросы – истоком такой ситуации выступает гендерный фактор, исторически длительное исключение женщин из политики и отсутствие у них соответствующего такой работе опыта.
Таким образом, вероятно можно рассматривать ключевые понятия данной работы с обозначенной точки зрения: категорию «гражданственность» как по-разному обозначаемую не только политические позиции, но и возможности мужчин и женщин, а также дополнить содержание стратификационной категории «сословность» такой стратификационной характеристикой как «гендер». И последнее замечание: с позиции гендера патернализм государства, критикуемый в обсуждаемой работе в состоянии выглядеть вполне оправданным, так как равенство при либерализме, не учитывающее сложившийся формат гендерных отношений, выглядит формальным. Иными словами, «свободная конкуренция» либерализма создает условия максимального благоприятствования той гендерной группе, которая сосредоточила в своих руках большее количество стартовых позиций, возможностей, средств и способов для реализации своего социального опыта в политике. Другой вопрос в том, что в нашем государстве целенаправленная государственная политика гендерного равенства отсутствует.
Вилков Александр Алексеевич (д.п.н., профессор, зав. кафедрой политических наук юридического ф-та СГУ им. Н.Г. Чернышевского)
Представленный Н.И. Шестовым ракурс рассмотрения проблемы институализации взаимоотношений между обществом и государством очень оригинален и во многом необычен для политической науки, если исходить из конфигурации ее нынешней проблематики.
Избыточно широкая, как мне кажется, интерпретация понятия «сословности» Н.И. Шестовым привела к тому, что уважаемый профессор обозначил её присутствие в современных социально-политических системах в качестве универсального инструмента, открывающего «индивиду доступ к пользованию свободами и привилегиями в любой интересующей его в тот или иной момент жизни конфигурации». В качестве определенного этапа (или состояния) такого инструмента, Н.И. Шестов определил и «гражданственность», которая в либерально-демократических социально-политических системах становится, по его мнению, своего рода новой, оптимизированной версией «сословности».
Как представляется, это утверждение очень дискуссионно. Во всяком случае, оно очевидно расходится с устоявшимся в политической науке противопоставлением «сословности» и «гражданственности как по существу, подчеркиваю – по существу, различных состояний политической субъектности индивидов или социальных групп. Думаю, что автор этой гипотезы в формате обсуждаемой публикации, не подкрепил ее достаточной системой доказательств ни теоретического, ни фактического плана. Не случайно, каждый из участников нашего обсуждения достаточно легко дает собственную интерпретацию предложенной проблематики, уводя её в нужную для себя сторону. С одной стороны, это свидетельствует о сложности, противоречивости и многоуровневости института сословности, но с другой – об отсутствии в нем четких социально-пространственных, статусно-ролевых, функциональных границ, а, следовательно, и онтологического содержания для использования в современных условиях.
Главным аргументом для Н.И. Шестова становится предложенная им же максимально широкая и максимально универсализированная трактовка понятия «сословности», обоснованная «формально-логически и мифологически». Фактически получается, что речь можно вести либо: о замене «старой» сословности на «оптимизированную сословность», которую мы имеем в рамках либерально-демократических режимов в виде «гражданственности»; либо о сохранении старой в виде «авторитаризма и подданничества». Такая искусственная универсализация данного понятия, на мой взгляд, лишь осложняет задачу осмысления действительно ключевых тенденций в развитии политических систем, в том числе и в современной России, вполне верно обозначенных автором.
Н.И. Шестов совершенно справедливо утверждает, что в любой социально-политической системе баланс тенденций к универсализации и спецификации политических, экономических и культурных прав и обязанностей (по его терминологии это «баланс гражданственности и сословности») складывается ситуативно, под влиянием внутренних и внешних факторов. Думается, если отбросить терминологические новации автора, то выделенные тенденции прекрасно анализируются с помощью достаточно устоявшихся понятий «традиционализм» и «модернизм». Их замена на «старую сословность» и «оптимизированную сословность» содержательно ничего не добавляет, а лишь вносит очередную терминологическую путаницу. Кроме того, получается, что в борьбе против универсализма либеральной модели предлагается опираться на универсальность «сословности» общественного устройства.
Думается, что критический вектор в отношении универсализма существующих концепций модернизации, демократического транзита, гражданского общества и правового государства вполне реализуем и на основе уже существующего понятийного ряда. Речь, как представляется, целесообразно вести о необходимости учета конкретных традиций, исторического опыта, особенностей географического и геополитического положения, социально-экономического развития, специфики образа жизни, этнического и конфессионального состава населения, социокультурных, ментальных и иных особенностей каждого политического сообщества при разработке собственной модели взаимоотношений между обществом и государством.
В рамках такого подхода учет исторического «сословного» наследия будет более конкретным и адекватным, а не универсальным и всеобъемлющим до такой степени, что при этом теряется первоначальный смысл понятия.
Дискуссионной видится и попытка автора представить «бюджетников и пенсионеров» в качестве «неосословия», требующего особых договорных отношений с государством. С.Г. Сергеев, по ходу нашей дискуссии, предложил также включить в этот ряд группы «силовиков» и предложил собственную, еще более сложную, чем у Н.И. Шестова, модель многослойной сословности. Возникает вопрос: что дает обществу институализация такой многослойной сословности? Особенно с учетом наличия множества других оснований социальной стратификации в полиэтничной и поликонфессиональной России, о чем справедливо напомнил И.Б. Константинов? Кто от этого выигрывает? Каковы механизмы представительства интересов неосословий? Каковы критерии их выделения или самоидентификации? Каковы механизмы их воспроизводства? Степень открытости – закрытости? Образно говоря, для модернизации не очень современного российского автомобиля к нему предлагается приделать передок с оглоблями от средневековой телеги, аргументируя эту «новацию» тем, что это соответствует нашим историческим многовековым традициям.
Опирается уважаемый профессор Н.И. Шестов на сформулированный им парадокс современного модернизационного процесса, понять реальность которого, по мнению Н.И. Шестова, можно только исходя из его политико-мифологической природы: «общество, движущееся, теоретически, в направлении развития в себе гражданских качеств полагает, что для него оптимальным является заключение прямых договорных отношений с государственной властью в качестве альтернативы конституционному порядку».
Почему договорные отношения с пенсионерами и социально незащищенными оцениваются автором в качестве альтернативы конституционному порядку – остается непонятным? Особенно с учетом того, что Конституция Российской Федерации включает в себя и характеристику российского государства как социального государства. Более того, самые отъявленные либералы и консерваторы в современных государствах, признаваемых демократическими, отмечают необходимость социальной роли государства в современных условиях. Спорят лишь о мере этой роли и о способах её реализации, не подвергая сомнению саму общественную потребность государственной поддержки социально незащищенных слоев и многих других функций государства. Более того, это закреплено конституциями большинства развитых стран. Мера соотношения между гражданской самодостаточностью и инициативностью определяется на основе субсидарности. В её основе лежит принцип иерархического делегирования такого уровня ответственности институтам гражданского общества и отдельным гражданам, который они в состоянии реализовать самостоятельно. Все остальное берет на себя государство. В условиях глобальной конкуренции без такой регулирующей и социальной роли государства выжить уже невозможно.
Заключительное слово Н.И. Шестова. Уважаемые коллеги! Я искренне признателен вам за то, что вы отложили свои срочные дела для того, чтобы поучаствовать в работе теоретического семинара Саратовского отделения РАПН и для того, чтобы обсудить мою публикацию. Думаю, состоявшееся обсуждение показало, что предмет для размышления и научного исследования действительно есть. Другое дело, что сам этот предмет, то есть конфигурация проблем, возникающих в отношениях ключевых политических субъектов в России, не проявил себя с той четкостью, при которой исследователю можно было бы четко определиться с методологическими подходами к его анализу, к прогнозированию перспективы решения этих проблем. Я полностью согласен с позицией уважаемых коллег, в частности с мнением профессора А.А. Вилкова, что, при уже существующем потенциале теоретических концепций в политологии, тех же концепций «демократического транзита», «модернизации» и «традиционализма», мы можем четко и логически непротиворечиво определить нынешнее состояние отношений между обществом и государством, охарактеризовать тенденции развития этих отношений. Такое определение действительно привлекательно по своей простоте, философской глубине и приложимости к анализу политических конфликтов в любой точке политического пространства в любой момент политического времени: в политическом процессе противоборствуют тенденции «модернизма» и «традиционализма» и это противоборство ведет к специфике динамических и качественных свойств российской демократии, отклоняет путь российской демократии от «магистральной дороги», проторенной правовыми государствами и гражданскими обществами Европы и Северной Америки. Этот порядок концептуализации российской политической реальности тиражируется во множестве политологических публикаций. Но возникает вопрос: а что дальше? Возможно, не все признают такую аналогию корректной, но это то же самое, как если бы мы сказали: у человека есть желание получить от жизни больше, но его желания умеряются традиционным воспитанием, а потому жизнь его всегда будет трудна. Эта логика ни на шаг не приближает нас к пониманию того, что будут представлять собой эти трудности, какова их возможная конфигурация, масштаб, и в каком направлении можно искать оптимальный выход? Фактически, такая логика концептуализации ведет к обоснованию незатейливой и удобной исследовательской позиции: российский конфликт «модернизма» и «традиционализма» ведет к тупиковому состоянию российского «демократического транзита», эта тупиковость и есть выражение цивилизационной специфики России, а эта цивилизационая специфика и есть тот научный предмет, который современная политологическая наука имеет возможность до бесконечности критиковать с позиции достижений европейской и американской либеральной политической мысли и политической практики без всякого расчета на то, что результаты этой критики каким-то образом скажутся на состоянии российской политической практики. Но от общественной науки общество в праве ждать ответа на тот самый ключевой вопрос: а что же дальше? Да и самим исследователям, как показало наше обсуждение, не чужд интерес к этому вопросу: что там за этим, теоретически обоснованным «тупиком» развития российского политического процесса, есть ли там что-то помимо вариантов, прописанных в трудах классиков «западного» либерализма и классиков российского «почвенничества»?
Полагаю, коллеги, вы согласитесь со мной, что вопрос не в корректности или некорректности определения тех тенденций в российской политической жизни, о которых мы сегодня вели речь, при помощи понятий «гражданственность» или «сословность». Думаю, что вы не сильно обидетесь на меня за откровенное признание, что само использование этих понятий, семантическая проблемность и семиотическая значимость которых в практической политике мне как историку понятна как и всем присутствующим, имело, отчасти, провокационный характер. Для любой дискуссии нужна конкретная точка отсчета и разговор «по понятиям» в этом смысле создает такие условия. Вопрос, повторюсь, не в корректности данных понятий, а в том, собираемся ли мы практически браться за решение той задачи, которая с регулярностью формулируется на всех научных мероприятиях РАПН, включая наши Конгрессы, или нет. А условие задачи предельно понятно: будем мы до бесконечности пытаться интерпретировать российскую политическую практику в русле заимствованных либеральных теорий, для которых парадигмальной значимостью обладает безусловное противопоставление «сословности» и «гражданственности» как основания для противопоставления их исторической «несвободы» и современной «свободы» (это противопоставление, заметим, идеологически необходимо для либеральных демократий, для того, чтобы граждане верили в современную демократию и меньше думали о прошлом, как источнике ее критики), будем мы, следуя той же логике идеологического творчества пытаться отделить российскую историю от российской современности, или мы будем следовать логике научной концептуализации политической фактуры, согласно которой в политических процессах есть крутые повороты, есть реверсивные движения, но не разрывов, нет бесследного исчезновения наработанного исторического опыта, нет исторического беспамятства общества и элит. Я и предложил в своей публикации политико-мифологический ракурс именно потому, что он, как мне представляется, дает возможность и на уровне исторически известных обществу и элитам в России понятий «гражданственность» и «сословность», и на уровне связи между современной и исторической фактурой политической жизни определенным образом предложить и осмыслить подходы к решению упомянутой задачи.
Естественно, что это лишь один из возможных ракурсов и в выступлениях, прозвучавших на нашем семинаре, содержались идеи, по существу, как я думаю, являющиеся зародышами для формирования иных теоретических ракурсов, синтезирующих, в частности, теоретические достижения экономической и юридической наук с достижениями политической науки. В конце концов, больше будет таких альтернативных ракурсов, меньше будет необходимости дежурно начинать наши политологические исследования с «Аристотеля» и заканчивать их «Истоном, Алмондом и Вербой».
Большинство соображений, высказанных в ходе обсуждения в порядке критики, как я понимаю, затрагивают вопрос корректности предложенных мною аргументов и, в целом, логики построения аргументации. Самая светлая идея обречена в науке, если есть сомнения в возможности ее аргументировать. Это момент принципиальный, поэтому постараюсь кратко, но все же отреагировать на прозвучавшие замечания по отдельным сюжетам.
В ответ на сомнения профессора А.А. Вилкова в наличии у понятия «сословность» в современных российских условиях, в силу размытости его семантических границ, онтологического содержания могу сказать, что границы эти не более и не менее размыты, чем, скажем, границы понятий «общество» и «государство». Смысловое наполнение понятия не возникает вдруг ниоткуда. Каким его создадут исследователи, таким оно и будет. А будет ли оно принято на уровне взаимодействия общества, государства и науки, зависит от способности ученых вникнуть в смысл, вкладываемый в это понятие массовым сознанием. В этом смысле социально-мифологический ракурс открывает для научных исследований хорошую перспективу. Смысл, вкладываемый мною в понятие «сословность» есть смысл социально-мифологический и в этом отношении его, я согласен здесь с Александром Алексеевичем, можно считать достаточно универсальным по смыслу. А в силу этой универсальности, здесь я хочу с Александром Алексеевичем поспорить, его, вероятно, и можно использовать (с учетом именно его мифологического состояния) для характеристики неких новых универсальных тенденций в Российском политическом процессе.
Уважаемый профессор А.А. Вилков определил мое предложение придать понятию «сословность» как намерение не очень современному российскому «автомобилю политики» приделать «передок с оглоблями от средневековой телеги». Я бы определил предпринятые мною теоретические действия как намерение, действуя в строго заданном ракурсе, глядя на ситуация глазами пассажира «политического автомобиля», следуя свойствам исторической памяти и современной психологии социума как «пассажира» (а в условиях демократии, отчасти, и «водителя») выяснить, что он видит перед собой через «лобовое стекло». Ведь от того, что он видит, зависит и желание куда-то «ехать» и понимание затрат на «езду» и представление о возможности добраться до пункта назначения. А видит он нечто малопонятное, позаимствованное из малознакомого опыта «западных» либеральных демократий и названное «гражданственностью».
Малопонятное потому, что понятие то новое, но за ним стоит знакомая российская реальность: права по Конституции у граждан равные, а воспользоваться ими в той или иной мере можно в зависимости от того, как складываются твои отношения с институтами государственной власти, какими обязательствами с государством ты связан и насколько, соответственно, оно готово поддерживать твой высокий гражданский статус. И получается, что глядя вперед, «гражданин» видит перед собой нечто, напоминающее ему хорошо знакомую ту самую средневековую «оглоблю» сословной иерархии (пусть и в новом антураже), без которой, как он разумно понимает, никто и никуда дальше не поедет. И он начинает приспосабливаться к такому режиму езды и воспринимает его как естественный, и вырабатывает свое, специфически российское понимание «гражданственности», часто непонятное либерально ориентированным исследователям.
Этот образ объясняет и то, почему, как справедливо отметил профессор А.А. Вилков, имеет смысл, не противопоставлять (такого намерения у меня не было, все это елементы одной единой системы социально-политических отношений, но рассматривать как два вполне самостоятельных предмета политологического анализа конституционно закрепленные за гражданами права и возможности, и те права и возможности, которые, как это имеет сегодня место у «социально незащищенных» слоев населения, более или менее прямо вытекают из их договорных отношений с государством. И почему, собственно, мы, исследователи, должны считать социальным то государство, которое заботится о своих гражданах на конституционных основаниях и исключать возможность такого определения для того государства, которое в определенных условиях расширяет сферу договорных отношений с обществом за пределы конституционного пространства?
Я, в этом отношении, согласен с идеей, высказанной С.Г. Сергеевым: действительно, взаимоотношения государства и общества имеют многослойный характер, и их вполне можно охарактеризовать в каком-то теоретическом ракурсе, выстроенном, скажем, в русле синергетической парадигмы. Но в данном случае я стремился выяснить возможность усовершенствования уже имеющих место ракурсов политологических исследований, выстроенных преимущественно в русле линейной парадигмы. Отсюда и видимость противопоставления мною понятий «гражданственность» и «сословность». В том масштабе, который задает политическим процессам современная либерально ориентированная политическая наука, они действительно противостоят как два «деления» на одной шкале. Но они взаимодействуют в том масштабе, который задает политическим процессам мифологизированное массовое сознание, что тоже надо принимать во внимание при выработке теоретического подхода к анализу перспектив российского политического процесса.
По поводу отмеченной И.Б. Константиновым нелюбви жителей дотационных регионов к жителям регионов богатых. Я бы сформулировал вопрос иначе: а чем обусловлены эта дотационность и это богатство. В Москве или Петербурге есть несметные залежи ископаемы, которые жители этих регионов день и ночь добывают? Или дотационный характер других регионов проистекает от неумения или нежелания их жителей трудитьс на совесть? Это продукт экономической политики, но именно политики, в которой имеет место дифференцированный подход государства к заключению с разными региональными социумами того самого «молчаливого договора», о котором говорил С.Г. Сергеев.
Должен извиниться перед вами, коллеги, что не на все реплики, прозвучавшие на нашем семинаре я отреагировал. Сознаюсь, над некоторыми сюжетами надо просто дополнительно подумать и, может быть, на одном из последующих наших семинаров еще раз вернуться к этой проблеме, ну, например, в том гендерном ракурсе, который обозначила в ходе дискуссии О.Г. Овчарова. Еще раз огромное всем спасибо!
Отчет подготовили
Н.И.Шестов,
И.И.Кузнецов,
18 сентября 2010 19:44